О душевном равновесии в эпоху катаклизмов

Психотерапевт Тарас Левин: Нужно оставаться людьми, насколько это возможно.

Период исторических катаклизмов неизбежно выводит людей из душевного равновесия и угрожает их психическому здоровью. Состояние тревоги, неопределенности, страха перед будущим в сочетании с агрессивной информационной средой невротизирует нас. Мы ссоримся и ругаемся дома и на работе, в соцсетях, по скайпу и телефону. Конечно, можно просто сказать: мы все сошли с ума. Но так ли это? И что нам делать, чтобы сохранить разум и спокойствие, как не порвать связи с близкими и дорогими людьми, не разделяющими наши взгляды?

О причинах нарушения душевного равновесия украинцев и путях решения связанных с этим проблем «k:» поговорили с психотерапевтом Тарасом Левиным , руководителем секции группового анализа Ассоциации психотерапевтов и психоаналитиков Украины.

В силу понятных причин мы все вышли из душевного равновесия, нервничаем, ругаемся, портим отношения с близкими людьми. Но ведь рано или поздно все это закончится. Что мы будем делать потом?

Вопрос «что будем делать, когда все закончится» содержит две предпосылки, которые, на мой взгляд, выглядят чересчур оптимистично. Во-первых, что все кончится, и во-вторых, что это произойдет в достаточно скором времени. Я такой оптимизм не разделяю. Не думаю, что все закончится, в каком-то смысле это нескончаемо. То есть мы переживаем катаклизмы, которые сделают нас другими. Мы перестанем быть теми, кто мы есть, и сейчас находимся в процессе, который не закончится никогда.

Определенная категория узких специалистов может предложить в качестве ответа на вопрос свои профессиональные услуги, но я считаю, что в этом есть некоторые заблуждения. В отношении людей, которые ищут того, кто ответит на какие-то их чаяния, есть определенная самонадеянность специалистов, которые говорят: мы на эти ваши чаяния сейчас ответим, у нас для этого есть соответствующий инструментарий.

Здесь я хотел бы провести одну грань, которая касается собственно психиатрии. Есть большой соблазн, и, к сожалению, некоторые специалисты, работающие в этой сфере, поддаются этому соблазну. Они начинают судить о каких-либо феноменах в масштабах народа, нации в психиатрических терминах. Я считаю это некорректным. Это узко специализированная область, которая занимает свое определенное важное место в рамках социума, но она не должна выходить за рамки своих полномочий и своей компетенции. А ее периодически оттуда вытягивают, она становится или объектом каких-то грандиозных неоправданных надежд, или всенародным козлом отпущения. Психиатрия недавно уже была в этой роли, когда ее всячески побивали, и я считаю — совершенно незаслуженно. А переносить клинические категории на душевное состояние миллионов людей, на мой взгляд, совершенно неправомочно. Хотя это можно делать. Скажем, если у меня сегодня паршивое настроение, можно сказать, что это депрессия. Но депрессия — это клинический термин, который предполагает определенную нозологию. Можно сказать, что я психически болен, и формально мне трудно будет с этим спорить. Если меня что-то тревожит, можно сказать, что у меня тревожное расстройство. А если я переживаю по поводу какого-то события, которое недавно произошло, можно сказать, что у меня расстройство адаптации, ситуационная реакция на стресс. Но все это — нозология, которая содержится в международной классификации болезней. Можно сказать, что я болен. И с таким же успехом можно сказать, что мы все больны. Мы все сумасшедшие, которых надо закрыть в психиатрическом стационаре и лечить лекарствами. С другой стороны, если следовать формальной логике и рассматривать эти понятия с обывательских позиций, она приведет нас к выводу, что либо мы все сумасшедшие, либо мы все абсолютно здоровые, включая и тех, кто находится в палатах закрытого стационара. Это нелепость, конечно, и я считаю, что этого не нужно делать. То есть не следует проводить эту линию рассуждения в клинических категориях.

Так что же с нами происходит с точки зрения психотерапии?

Что происходит? Если говорить поверхностно, то у людей много тревоги, раздражительности, психологической истощенности, эмоциональной неустойчивости. Это то, что находится на поверхности. Думаю, на самом деле это не так страшно. Страшно то, что происходит на более глубинном уровне. Я вижу реальную проблему в том, что касается основ нашей идентичности. И не думаю, что эта проблема разрешится в обозримом будущем и что с ней можно справиться психологическими и тем более психиатрическими методами. С этим можно что-то сделать только социальными инструментами. Если у нас будут стабильные социальные институты, тогда какое-то движение через десятилетия будет происходить с идентичностью. Дело в том, что эти процессы начинали схватываться за двадцать лет, прошедших с момента распада Советского Союза. Они только начинали схватываться где-то внутри, когда начала зарождаться общеукраинская гражданская идея. Потому что наша идентичность изначально была очень проблемной. В силу исторических реалий люди по-разному переживали, что такое Украина, что значит быть украинцем, к какому объединению мы принадлежим, что у нас общего с теми людьми или этими людьми. Как я себя ощущаю, как существо, принадлежащее к какому-то сообществу и разделяющее какие-то ценности. Изначально все это было очень проблематично. И вот как только что-то начало схватываться, в этот момент что-то поехало. В этом смысле у меня возникают аллегории с тектоническими сдвигами. Украина исторически находится на стыке тектонических плит. А под этими плитами идут массивные глобальные процессы, и вот — оно треснуло, хрустнуло и поехало. Мы сейчас едем, и было бы заблуждением думать, что мы можем на что-то повлиять психологическими методами и что-то от нас зависит. Психологически такой способ мышления является регрессивным. Это некое переживание собственного всемогущества перед лицом перемен, перед которыми на самом деле мы абсолютно беспомощны, которые мы просто пассивно переживаем.

И что из этого следует?

Думаю, что в случае, если возникнет какая-то стабильность, начнут возникать какие-то очаги структуры, затем в людях опосредованно начнут появляться какие-то интроекты (бессознательный психологический процесс, механизм защиты, когда нечто, приходящее извне, воспринимается человеком как происходящее из него самого. — Ред.), когда структуры внешние начнут трансформироваться  в структуру внутреннюю. Сейчас эта внутренняя структура у нас развалена — в том, что касается, например, внутреннего представления наших отношений с властью, или, скажем, в каких отношениях мы находимся с защитниками правопорядка, с врачами, учителями, чиновниками. В этом есть определенная инерция, которая оставалась еще с советских времен. Она не находила себе соответствие в новых реалиях нашей жизни, потом стала потихоньку разваливаться, а новые взаимоотношения еще не сложились. И это состояние нестабильности, в котором мы находились и продолжаем находиться, сейчас усиливается и служит освобождению очень архаичных и примитивных аффектов, которые есть у каждого человека — независимо от того, кто он: украинец, европеец, русский и так далее. Стабильная социальная структура, в которой есть достаточно жесткие опоры, кроме того что она дает прочные основы, она еще и служит для поглощения этих примитивных аффектов. То есть она их выдерживает, и они в нее впитываются. А если структуры нет, эти аффекты гуляют свободно. Это как раз то, с чем сейчас сталкиваемся. Какие это примитивные аффекты? Во-первых, примитивная жадность, ненасытная, не обращающая внимания ни на что. Далее — примитивная зависть, примитивный гнев. Это те аффекты, во власти которых мы находимся. И в этом смысле я не думаю, что можно искать какие-то персоналии и сказать, что вот этот человек или эта группа людей есть носители этого зла. Это то, во власти чего находимся мы все, и в такие моменты часто лидером становится тот, кто является наибольшим и наилучшим выразителем того, чем мы все одержимы. Просто у нас могут быть другие возможности в реализации этих аффектов, чем у людей, которые находятся в позиции власти. То есть проблемы заключаются в отсутствии базовой идентичности и архаичных аффектах, которые нами овладевают, нас несут и при этом не наталкиваются на сопротивление и не поглощаются никакой социальной структурой. Для того чтобы с этим иметь дело, необходима социальная структура, которая какое-то время будет внешней и, может быть, даже насильственной по отношению к гражданам государства. Это закон, это порядок и это ответственность. Когда такая схема работает годами, она через какое-то время становится интроектом, который по сути усмиряет все эти бури. И тогда внешние раздражители не проявляются тревогой и тому подобное.

То есть можно сказать, что в стабильном обществе душевное равновесие людей обеспечивается на социальном уровне. Ну а что делать нам в нашем нестабильном обществе? Может ли наш человек как-то защищаться на своем индивидуальном уровне?

Это очень сложно, и это весьма щекотливая тема. Мы не говорим о формальных психических заболеваниях. Если говорить об узкоклинических психических заболеваниях, то на самом деле процент таких людей практически одинаков во все времена и не зависит от социальных условий. Психическое заболевание — настолько эффективный способ удаляться о реальности, что реальность на него никак не влияет.

Что же делать на бытовом уровне? Понимание того, что нас несет стихия, очень грустное. Или что есть землетрясение, и нас трясет. Многие люди ведут себя подобно Кисе Воробьянинову из «Двенадцати стульев», который во время ялтинского землетрясения 1927 года, когда все кругом рушится, вцепившись в стул, говорит: давайте его немедленно вскроем. Современная тенденция — попытка что-то урвать, когда кругом происходит глобальная катастрофа с риском для жизни. Понимание того, что происходит массивное сдвижение пластов и трудно что-либо предпринять, оно очень грустное, и человеку тяжело признать, что он мало что может сделать. Что реально можно сделать в этом смысле — оставаться людьми, насколько это возможно. Не быть безумными. Не нестись как стадо, ослепленное ужасом, и ломать все на своем пути. Здесь, как мне кажется, подходит совет профессора Преображенского из «Собачьего сердца», что каждому надо заниматься своим делом. А не красть, не писать мимо унитаза и не петь хором в подвале о тяжелых годах.

Все же можно ли говорить о каких-то практических советах и рекомендации насчет душевного равновесия?

Если смотреть на человеческую природу реалистически, то в подобных ситуациях советы не работают и трезвое мышление отключается. Зато всегда существует какая-то ниша, куда эвакуируется массовое безумие. И мне очень не хочется, чтобы психотерапия как социальное явление стала такой нишей. Потому что для этого сегодня есть много соблазнов выйти и сказать — мы всем поможем, мы знаем как. А на самом деле никто ничего не знает и не может. Вспомните, сколько вылезло на свет шарлатанов, когда развалился Советский Союз: всяческие экстрасенсы, биоэнергетики, эзотерики, все эти сеансы массового гипноза, транслируемые по центральным каналам. Наверное, в тот момент колоссального катаклизма не существовало разумных способов справиться с огромной неуверенностью, которая овладевала людьми. И возможно, эта вакханалия экстрасенсорики выполняла свою функцию. Когда этот острый период был пережит, вся эта плесень отцвела и полностью себя дискредитировала. И я не хотел бы, чтобы психотерапия сегодня заняла то же место. Признаки этого есть: куча специалистов, куча тренингов, по телевизору постоянно выступают всяческие эксперты и консультанты — психологи и психотерапевты с претензией ответа на все вопросы. Я не хочу, чтобы через несколько лет психотерапия в Украине оказалась дискредитирована. Но сегодня она у нас похожа на рынок в древней Бухаре: факиры, заклинатели змей, продавцы целебных трав, опиума, все кто угодно.

Автор: Игорь Левенштейн