Маньеризм в интерьере: вчера и сегодня
Мы угадываем в звучании этого слова манерничанье и отсутствие естественной и так дорого ценимой сдержанной простоты. Но совершенно упускаем из виду, что этот скоротечный стиль был переходом от Высокого Возрождения к барокко, впитавшим черты первого и породившим расцвет второго.
Большая советская энциклопедия характеризует маньеризм так: «manierismo, от maniera – манера, стиль (итальянский), течение в европейском искусстве 16 века, отражающее кризис гуманистической культуры Высокого Возрождения. Основным эстетическим критерием маньеризма становится не следование природе, а субъективная «внутренняя идея» художественного образа, рождающаяся в душе художника. Используя в качестве стилистических нормативов произведения Микеланджело, Рафаэля и других мастеров Возрождения, маньеристы искажали заложенное в них гармоничное начало, культивируя представления об эфемерности мира и шаткости человеческой судьбы, находящейся во власти иррациональных сил. Ярче всего маньеризм проявился в искусстве Италии…»
В общем, что и говорить, с точки зрения соцреализма не вышел лицом маньеризм, ох как не вышел.
![]()
Ушаков выражается сдержаннее: «Стиль в искусстве, основанный на усвоении манеры какого-нибудь большого мастера или определенной художественной школы».
Художественные словари добавляют, что маньеризм «в архитектуре выражает себя в нарушениях ренессансной сбалансированности; использовании архитектонически не мотивированных, вызывающих у зрителя ощущение беспокойства структурных решений, элементов гротеска».
Гротеск в данном случае не причудливое, комичное и ужасное смешение и доведение до предела сочетания реального и фантастического, а следование образцам настенной росписи, найденным при раскопках античного Рима (гротескам, то есть произведениям искусства, найденным в гротах). Предположительно, первые гротески были найдены в разрушенном, а затем по возможности исследованном «Золотом доме Нерона».
Если попытаться рассмотреть интерьерный стиль маньеризм не в его историко-культурно-экономической целостности, а раскладывая его на элементы, из которых он состоит, можно понять, например, подойдет ли он для нашего интерьера. И если подойдет, то чем.
Итак, первое, что обращает на себя наше внимание, – это использование в интерьере (светском, а не храмовом) росписи. Притом не только картин (фресок), написанных прямо на стенах помещений, но и орнаментов. Мало того, маньеристы в экстазе украшательства выписывали на потолках и стенах псевдолепнину, на взгляд неотличимую от настоящей, псевдобарельефы и даже псевдостатуи.
Это отнюдь не было продиктовано экономией. Для людей, заказывавших украшение своих дворцов, ничего не стоило прикупить пару-другую работ знаменитых современных им скульпторов или резчиков по камню. Просто это было модно. По тем временам недолго, всего каких-то двадцать пять лет. Но за эти годы многие римские дворцы приобрели вид дорогих шкатулок, где почти все было обманным.
![]()
Вслед за нарисованной лепниной появились стены из написанного крупными мазками разноцветного мрамора. А на этих стенах открылись нарисованные окна и притаились не менее ложные двери и портьеры, настолько натурально исполненные, что, только прикасаясь к ним, понимаешь: все обман.
То, что потом стало помпезным и театральным стилем барокко, начиналось как шутка и театральный эффект, фокус. Там, где живописцы-маньеристы искали новых пропорций и выразительности линий для передачи грациозности, уравновешенности и утонченности, их коллеги, украшающие интерьеры знаменитых итальянских домов, шлифовали мастерство имитации, не очень заботясь о стилистическом единстве и простоте гармонии. Их не смущала эклектичность и некоторая перегруженность деталями. Основная цель звучала так: чтоб было красиво, пышно и интересно.
Возможно, предпочтение нарисованного и было данью этому «интересно». Ведь нарисованные цветы не только никогда не завянут, к ним потянется носом какой-нибудь кавалер – и то-то будет смеху, когда он почувствует запах краски, а еще лучше, уткнется в стену. Или дама, пытающаяся спрятаться в ложную нишу – поистине прекрасное зрелище для эстетически развитых натур.
Конечно же, до таких казусов вряд ли часто доходило, но вообразить подобное было вполне возможно.
«Ненастоящая» жизнь процветала и в настенной живописи. В ней утвердились аллегории, не описывающие, а намекающие или рассказывающие богатым языком иносказаний. Содержание и форма начинают расходиться.
Естественно, внутренние помещения вовсю заполняют орнаменты. И откровенно нарисованные, и имитирующие резьбу и лепные украшения. Орнаменты просто царят, так как выразительность линий становится почти самоцелью. Мир распадается на цветовые пятна, штрихи и мазки, складывающиеся в новые формы.
В отделке интерьеров вовсю играют перспективой, выдуманными источниками света и неожиданными, не всегда настоящими плоскостями и объемами. Красота и выразительность деталей становится куда важнее, чем единство целого.
Казалось бы, такие дома должны были раздражать и тревожить живущих в них. Но нет. Они радовали, удивляли и вполне удовлетворяли потребности владельцев. Даже непродуманность планировок зданий ничуть не смущала.
И нам, живущим в эпоху эклектики и постмодернизма, легко понять и радость, и удовлетворение от маньеризма. Как бы ни вбивали в нас любовь к минимализму и аскетичности, понятие уюта все равно ассоциируется у большинства людей с обилием деталей, каждая из которых мила сердцу.
Приезжая из путешествий, мы населяем наш мир странными, не всегда подходящими к убранству нашей квартиры сувенирами и поделками. И если поначалу они частенько дисгармонируют с окружающим, то по прошествии некоторого времени прекрасно ассимилируются в интерьере.
А присущее маньеризму отсутствие определенных принципов организации формы (будь то скульптура или внутренность дома) заменяется нами обильным цитированием, в том числе и интерьерным. И чем, по сути, отличается электрический псевдокамин от своего древнего собрата – нарисованного в каморке папы Карло очага? А тот, в свою очередь, от ненастоящего окна, в которое так и тянет выглянуть, написанного на стене римского дворца XVI века?